/Арго/
квазар
Все предметы, видимые глазом и осязаемые руками, становились пусты,
легки и прозрачны - подобны светлым теням во мраке ночи становились они;
ибо та великая тьма, что объемлет все мироздание, не рассеивалась ни
солнцем, ни луною, ни звездами, а безграничным черным покровом одевала
землю, как мать, обнимала ее; во все тела проникала она, в железо и камень,
и одиноки становились частицы тела, потерявшие связь; и в глубину частиц
проникала она, и одиноки становились частицы частиц; ибо та великая
пустота, что объемлет мироздание, не наполнялась видимым, ни солнцем, ни
луною, ни звездами, а царила безбрежно, всюду проникая, все отъединяя: тело
от тела, частицы от частиц; в пустоте расстилали свои корни деревья и сами
были пусты; в пустоте, грозя призрачным падением, высились храмы, дворцы и
дома, и сами были пусты; и в пустоте двигался беспокойно человек, и сам был
пуст и легок, как тень; ибо не стало времени, и сблизилось начало каждой
вещи с концом ее: еще только строилось здание, и строители еще стучали
молотками, а уж виделись развалины его и пустота на месте развалин; еще
только рождался человек, а над головою его зажигались погребальные свечи, и
уже тухли они, и уже пустота становилась на месте человека и погребальных
свечей; и, объятый пустотою и мраком, безнадежно трепетал человек перед
ужасом бесконечного.
Так говорили те, кто еще имел охоту говорить. Но, вероятно, еще больше
могли бы сказать те, которые не хотели говорить и молча умирали.

И взглянул Елеазар. И всю жизнь продолжали они любить друг друга, но
печальной и сумрачной стала их любовь, как те надмогильные кипарисы, что
корни свои питают тлением гробниц и остротою черных вершин своих тщетно
ищут неба в тихий вечерний час. Бросаемые неведомою силою жизни в объятия
друг друга, поцелуи они смешивали со слезами, наслаждение - с болью, и
дважды рабами чувствовали себя: покорными рабами требовательной жизни и
безответными слугами грозно молчащего Ничто. Вечно соединяемые, вечно
разъединяемые, они вспыхивали, как искры, и, как искры, гасли в
безграничной темноте.

- Я уже знаю все, что ты можешь сказать ужасного, Елеазар. Чем еще ты
можешь ужаснуть меня?
Но немного прошло времени, и уже почувствовал мудрец, что знание
ужасного - не есть еще ужасное, и что видение смерти - не есть еще смерть.
И почувствовал он, что мудрость и глупость одинаково равны перед лицом
Бесконечного, ибо не знает их Бесконечное. И исчезла грань между ведением и
неведением, между правдой и ложью, между верхом и низом, и в пустоте
повисла его бесформенная мысль. Тогда схватил он себя за седую голову и
закричал исступленно:
- Я не могу думать! Я не могу думать!

Но Елеазар молчал, и с увеличенной строгостью продолжал император:
- Ты лишний здесь. Ты, жалкий остаток, не доеденный смертью, внушаешь
людям тоску и отвращение к жизни; ты, как гусеница на полях, объедаешь
тучный колос радости и извергаешь слизь отчаяния и скорби. Твоя правда
подобна ржавому мечу в руках ночного убийцы,- и, как убийцу, я предам тебя
казни. Но раньше я хочу взглянуть в твои глаза. Быть может, только трусы
боятся их, а в храбром они будят жажду борьбы и победы: тогда не казни, а
награды достоин ты... Взгляни же на меня, Елеазар.